ZOO PHILIA (греч.)

11-11-2009 / 20-01-2010

На выставке представлены фотографии животных. Первое впечатление — фотографии живых зверей и птиц. Но всмотревшись, обращаешь внимание на стеклянные глаза, похожие на глаза кукол, бирки на лапах, тумбы, на которых они стоят. Анималистический жанр в изобразительном искусстве – один из самых древних, отсылает к наскальным рисункам, но он не столь прост, как может показаться. Его культурно-исторические и эстетические трактовки неисчерпаемы: натурализм, антропоморфизм, символизм, мифологические, аллегорические и декоративные прочтения. Но выставку Надежды Кузнецовой «100% ORGANIC» трудно назвать анималистической. Проект представляет пересечение сложных концептуальных планов. Попробуем разобраться в них.

1. Копия копии

В основу серии положены экспонаты зоологического музея, несущие в себе позитивистскую установку начала ХХ века на объективное отображение мира в целом и животного мира в частности. Исходный материал — талантливая и соответствующая идеологии своего времени работа таксидермистов (да и можно ли изобразить животное без какой-то определенной концепции или идеологической базы). Животные в музее являют собой образы-стереотипы: тушканчик на задних лапках, леопард крадется, птица склоняет голову и т.д. Художница находит позу, ракурс и освещение: и вот животные уже выжидательно глядят на нас. Если всмотреться, то в каждой позе вопрос: как дальше? куда пойдем? что скажешь? Или другие, на наше усмотрение.

Вспомним, что фотографию в начале ее распространения называли «маленькой смертью»: она воспринималась как маска, «снятая» с живого существа, с уходящей натуры на память, потому и отменила необходимость в посмертном слепке с лица. Но чучело и есть посмертная маска. Получается эффект удвоения — наложение двух технологий работы с живым миром, позволяющих остановить мгновение в потоке жизни и встретиться с ним: первая — изготовление чучела с реставрацией образа животного, вторая — цифровое схватывание и обработка. Удвоение смерти, память памяти, сохранение сохраненного. Удвоение ведет к сдвигу в интерпретации серии фотографий: их уже невозможно рассматривать в духе анималистического жанра. Автор «снимает» чужие представления, показывает идейную конструкцию экспозиции, обращая наше внимание на способ подачи изображения, а не на само изображенное.

Несмотря на это в отличие от многих художников-концептуалистов Надежда Кузнецова заботится о привлекательности образа: подбирая «модели» и световой фон, выстраивая ритм размеров и заполненность кадра, ретушируя их, если где-то потерся бок и вылезла шерсть. Напряжение и настороженность у зрителя возникает не от тривиального предъявления серости, унылости и заброшенности музейного экспоната, а от безупречной строгости образа животного, создающей чувство ирреальности и придающей ему особую стать.

В первом плане меня удивляет инверсия: превращение мертвого в живое, безликого молчания — в вопрос, а отчуждения — в сочувствие и заботу.

2 . Масштаб

Следующий жест художника в том, что животные приведены к размеру человека: мелкие животные — птицы, грызуны, — увеличены, а огромные — уменьшены. Все они становятся равностны нам. Общим местом является символическое прочтение масштаба, который прямо и непосредственно указывает на значимость изображения. Увеличение — знак важности, привлечение внимания, акцент на существенной детали. Животные и птицы — братья наши старшие. Но мысль эта доносится не филоновским очеловечиванием животных, а совершенно иначе. Мы понимаем, что это не тотем, не антропоморфное существо и не воплощение трансцендентальных сил, это другой, смотрящий на нас с вопрошанием. И в этом вопрошании — приглашение к диалогу. По сути ведь, это вечный мировоззренческий вопрос, кто они нам: предшественники, такие же божьи твари или же (они/мы) радикально иные, поскольку (не) наделены речью и душой.

Масштаб изображенных животных делает выставку интерактивной, поскольку предоставляет возможность встречи: со своим Альтер-эго, с персонажем-животным или с собратом по планете, который мудрее и разнообразнее нас. Благодаря автору мы оказываемся с ними лицом к лицу, глаз к глазу, что почти невозможно с диким животным в его естественной среде. Но в галерее он равновелик зрителю: он не в музее, поэтому не экспонат; он не в природе, поэтому не маленький и не беззащитный перед мощью наших технологий; и, в конце концов, он не объект искусного изображения, как у П.Поттера или Ф. Снейдерса. Он современник и наблюдатель.

В этой серии читается вызов видеоглазу натуралистов, подглядывающих за жизнью животных, ускоряющих или замедляющих (увеличивающих и уменьшающих) ее в угоду зрителю, наивно уповающему на автономность и суверенность их сегодняшнего существования. Но это иллюзорная естественность, – утверждает художник, помещая их в черные глубокие рамы, почти в ящики, снабженные инвентарным номером. Они — в футляре, в кадре, на плоском экране монитора, надежно изолированы от нас во времени и в пространстве, их нельзя погладить. В галерее же мы сталкиваемся с собой, видим себя, отраженного их взглядом, видим реконструкцию своих представлений о животном мире. Обмен отраженных взглядов, и уже трудно понять: кто на кого смотрит.

3. Черта

Изображения животных не только увеличены, но и перечеркнуты. Казалось бы, черта исполняет чисто эстетическую задачу — привлечь внимание к отдельному листу, внести знак рукотворности, момент драматизма. Но именно в этом жесте сказывается эпоха, время, наше социальное бессознательное. Рваная линия разрушает наше доверие видимому образу, отсекая возможность наивного анимализма. Оригинальность проекта в том, что сила и достоинства фотографии резонируют в нем благодаря элементам рукотворности: черта, разрезающая изображение, словно маркируя дистанцию в 100 лет, позволяет «увидеть» не только то, что изображено, но и то, как по-разному человек воспринимает животный мир в начале ХХ и ХХI века.

Постижение сути фотографии путем внесения живописных элементов – личный прием Надежды Кузнецовой. Проект сочетает технику аппарата с техникой в исходном смысле techne — искусности и умелости, расчетливый способ подачи изображения и росчерк пера. И хотя в фотоработах технология задает формат видения, рукотворность вносит ноту тревожности, хрупкости, неустойчивости равновесия, которое нужно сохранить, чтобы не потерять себя. Рваная линия подчеркивает произвольность и самовольность любых технологий: будь то классификация, препарирование, клонирование1. Своевольная линия сводит на нет технологические завоевания.

Деструктивные жесты известны в искусстве ХХ века: пытаясь вырваться из плоскости картины, на нее не только наклеивали предметы или рельефную пасту, но и рассекали картину (Лючио Фонтана, к примеру), делали дыры в ней (как у петербургского художника Валерия Лукки); кто-то производил аутодеструктивные перформансы, рассекая собственное тело; невозможно не вспомнить и Германа Нитча с распятыми тушами домашних животных или же отсекание головы коту (Теему Мяки). Художник так или иначе реагирует на утрату представлений о гармонии, единстве, целостности Космоса. В данном случае — на невозможность воспринимать мир диких зверей цельно и аутентично: его можно снимать, исследовать, селекционировать, но увидеть его «как есть», наивно — уже трудно. Его существование разъято человеческим фактором: птицы не могут свободно мигрировать, животные не могут свободно выбирать место существования, и все они не могут свободно взаимодействовать между собой в силу плотности заполнения пространства человеком. Мы насытили среду обитания собой, уничтожив большую часть животных. Акт перечеркивания, подобно хайдеггеровскому перечеркиванию dasein, призван заставить нас всмотреться и бережно охранять то, что есть, таким, какое оно есть, взывающим к сочувствию и любви.

В этом плане черта, выдавая дистанцированность художника от снимаемого предмета, сбивает нашу вовлеченность и доверие красивому образу. Эта серия продолжает концептуализацию фотографии, идущую в русле работ «Фотография фотографии» или серий «Серебряное сечение», «Портреты», «Чеширский пейзаж». Речь идет о том, что фотография становится «позой логоса» (Валерий Савчук), то есть учит нас думать, вступать в диалог, где-то защищаться от нашествия образов, а где-то идти им навстречу, концентрироваться на них и соразмышлять. Последнее составляет суть проекта. Без активного участия-соразмышления не стать равноправным участником карнавала.

Dans macabre

В галерее мы оказываемся в окружении равных нам по росту животных. Они окружают, кружат, втягивают в свой хоровод. Но этот хоровод напоминает танец мертвых (Danse Macabre): мы видим их всех в одном месте, в резервации одной экспозиции или, в более оптимистичном прочтении, в одном спасительном ковчеге.

Проект «100% ORGANIC» Кузнецовой выступает контрапунктом ее живописной серии «Зверики» (2002 г.), в которой животные, словно выплывшие из добрых снов, спокойно и вдумчиво смотрят нам в глаза. Но если «Зверики» индивидуальны, — это очеловеченные животные, наделенные сюжетом и атрибутами (книгой в лапах, велосипедом, воздушным шариком), подобные романтическим образам Сен-Санса, — то здесь работы заданы общей идеей: средствами фотографии выразить уникальность и хрупкость жизни. В эпоху Сен-Санса это был еще романтический карнавал, символизирующий изобилие и избыток бытия, естественное сосуществование видов как инструментов в оркестре. Хотя уже здесь мы встречаем инструментальный и утилитарный взгляд человека на животный мир: ведь каждый из них понадобился для демонстрации силы и красоты звучания определенного инструмента: слон — для контрабаса, птица — для флейты.

Художница обобщает наше восприятие мира, привычное к разделению мира на сектора, схемы, формулы. Мир подручный, легко упаковываемый и свертываемый до кадра на экране, мир, разбитый на обозримые и доступные нашему восприятию фрагменты. Их разделенное чертой тело — это наше разделенное тело: отдельное от души и чувства, от своего естества (поскольку задано рекламным образом), от них, наконец, загнанных в зоопарк или зоологический музей. Рваная черта имеет символический смысл, отделяя живое от неживого, на секунду замерших от скульптурно застывших, увиденных прежде или в пессимистическом горизонте будущего: мы можем представить, что чувствует человек постапокалиптической эпохи, в которой уже нет уголка дикой природы, нет прежнего мира животных. Благодаря разноплановости проекта мы открываем для себя наше прошлое, удивительное и прекрасное, и настоящее, которое еще дано нам, но которое мы не ценим.

И все-таки danse macabre — веселая пляска, поскольку наполнена сиюминутной красотой бытия. И здесь меня удивляет способность художника обратить мир к себе, вслушаться в него, его чуткость, которая дает нам возможность встретиться взглядом с персонажами: с вещами (серия «Наше все»), с людьми (серия портретов) и теперь вот с чучелами, которые здесь оживают.

Карнавал животных позволяет зрителю пережить единство эстетического и этического опыта, совмещение формального и символического планов, экологической тревоги и философского размышления.

ZOO PHILIA (греч.)
_mg_4346 _mg_4353 _mg_4354 _mg_4357